Главная
Аналитика Геополитика Экономика Мнения Россия Украина

Русская цивилизация: феномен или фантом?

Автор Владимир Николаевич Лексин — д.э.н., проф., главный научный сотрудник Института системного анализа ФИЦ РАН.

Публикуем третий раздел «Русская цивилизация: феномен или фантом?» главы 2 «Русская цивилизация сегодня: опыт системной диагностики» из интереснейшей фундаментальной работы: Россия как цивилизация: материалы к размышлению. / Под общей редакцией О.И.Шкаратана, В.Н.Лексина, Г.А.Ястребова. — М.: Редакция журнала «Мир России», 2015.

Фото: Россия, Архангельская область, Соловецкий монастырь, фото с воздуха.

Представления о русской цивилизации сотканы из утверждений и отрицаний, восторженных восклицаний и брани, надежд и пессимизма, стереотипов и кривотолков. Неслучайно одним она представляется физически осязаемой реальностью, а другим — публицистически-фольклорной мифологемой.

«Доктор, — говорит больной в старом анекдоте — я весь извелся, я все время беспокоюсь: как там наша экономика?». «Успокойтесь, уговаривает его доктор, — все это Вам только кажется, никакой экономики в России нет». Отзвуки этого диалога звучат и в дискуссиях о русской цивилизации: если последняя с оговорками и признается в качестве существующей, то чаще всего в виде недо-Европы, Евразии или (того хуже) западной части Востока.

Оставаясь в рамках предложенного во втором разделе главы определения цивилизаций, я конкретизировал бы это определение применительно к современному состоянию русской цивилизации как общность и культуру (в том числе политическую и хозяйственную) людей со специфическим менталитетом (см. главу 4), с латентно православной традицией (см. главу 5), с почти исчерпанным потенциалом пространственной экспансии, с гигантскими возможностями саморазвития и с крайне слабой устремленностью к использованию этих возможностей. Цивилизация ли это или то, что немцы называют Wunschgedanke (образ, порожденный желанием), а Бенедикт Андерсен — «воображаемым сообществом»? Особость русскости общепризнанна, историческое ее существование в виде цивилизации обсуждаемо, современное состояние слишком многим представляется фантомным.

[*] Следуя традиции уточнения понятия «цивилизация» применительно к конкретному объекту исследования, я определил бы цивилизацию как нечетко локализованную во времени и пространстве общность людей с относительно однообразными представлениями о благе и должном как жизненно необходимом, то есть о жизненных ценностях с их воплощением в индивидуальное поведение, в содержание и организацию общественной жизни, в формирование материальной среды бытия, в социальные институты и, в широком смысле, в культуру. Я считаю оправданным включение в понятие «цивилизации» потенциала ее способности к саморазвитию и экспансии (по аналогии с «экспансией инородной культуры»), а также присущее каждой цивилизации особое качество материальной составляющей (от градостроительства и архитектуры до склонности к распространению технических новшеств и других средств труда). Я считаю разумным и различение цивилизации по отношению людей к богатству и к бедности, по уровню потребления материальных благ и по стремлению к их потреблению и присвоению. Предлагаемое определение, повторю, не претендует на универсальность и оно, будучи ориентировано на достижение сугубо аналитических целей, включает только те цивилизационные признаки, которые могут быть корректно, а в ряде случаев и количественно охарактеризованы.

Я неслучайно использовал определение «современное состояние». Корректно охарактеризовать русскую цивилизацию как нечто неизменное крайне трудно. Вероятно, ни одна цивилизация не проходила через столько вариантов «состояния» как русская. Длительный период кристаллизации русской цивилизации из хаотичного языческого славянства, христианизация, оформление русского государства-цивилизации, период мощной территориальной экспансии, появление элитарной русской культуры, прохождение через три революции, существование в советской цивилизационной системе, период «перестроечной» и пореформенной вестернизации, — это далеко не полный перечень качественно различных состояний русской цивилизации. Астрологи сказали бы, что такая цивилизация могла родиться только под знаком Близнецов, и неудивительно, что ряд моих коллег всерьез считает многократные впадения в новое «состояние» при незавершенности смыслового присутствия в каждом из них («страна незавершаемых модернизационных проектов») отдельным и существенным признаком именно русской цивилизации. Что же мы наблюдаем в фундаменте русской цивилизации, остающимся неизменным, пока меняют конфигурацию поверхностные сооружения?

Предваряя положения последующих разделов главы, обращу внимание на то, что русская цивилизация на протяжении многих веков есть цивилизация пространства, — теллурического и океанического, лесного и степного, арктического и субтропического, — вне ощущения масштабов которого она вряд ли может существовать. В отношении к признанию цивилизационнообразующей силы пространства наконец-то что-то начинает меняться, и вместо расхожей констатации: «русский человек широк, потому что земли много» наступает осознание более глубоких связей пространства и русского мира. В ученой среде вызревают идеи движения пространства, его изменчивости и полиморфизма, связей его фрактальности и целостности, идеи культуроформирующего и властно-интенционального начала пространства как такового. Одним из первых озвучил эти идеи наш современник, эрудит и оригинальный мыслитель Д.Н.Замятин. В предисловии к одной из своих книг он писал: «Геократическое видение мира оконтуривает структуры непонимания… Такой мир есть постоянно движущиеся границы, бесконечные переходы из пространства в пространство, постоянная пограничность самого пространства; это мир перетекающих друг в друга пространств-границ, существующих как бы сами по себе»[152]. Развивая эти положения применительно к «пространственной аутентичности российской цивилизации», Д.Н.Замятин выстроил логическую схему использования геократического видения цивилизационных процессов для исследования и практического решения многих злободневных и стратегических проблем России. Он писал: «В нашем понимании, геократия — это сформировавшиеся в течение длительного исторического времени способы и дискурсы осмысления, символизации и воображения конкретного географического пространства, ставшего имманентным для аутентичных репрезентаций и интерпретаций определенной цивилизации. Это означает, что всевозможные политологические, исторические, культурологические и историософские модели, претендующие на эффективное объяснение особенностей и закономерностей развития такой цивилизации, должны рассматривать ее пространство… как онтологический источник и онтологическое условие возможности подобного моделирования, а с феноменологической точки зрения пространственное воображение цивилизации должно представляться имманентным ее способам политической и социокультурной организации»[153].

Значимость пространства как одного из ведущих факторов русского цивилизациогенеза приводит к мысли о необходимости разработки философии пространства (его онтологии, эпистемологии и гносеологии, философской антропологии и социальной философии) как фундаментальной основы исследования места и роли пространства в формировании всех сторон жизнедеятельности человека, общества, государств, цивилизации [154]. Я не первооткрыватель словосочетания «философия пространства»: в свое время я вычитал его в элегической книге Массимо Каччари (экс-мэра Венеции и экс-депутата Европарламента, в год издания книги возглавлявшего философский факультет Университета Вита-Салюте Сан-Рафаэле в Милане) — человека, глубоко чувствующего и переживающего «закат Европы» в понятиях геофилософии [155].

Вторым содержательным компонентом (не свойством, а, именно, содержанием) русской цивилизации я назвал бы веротерпимость. Будучи в своих истоках постязыческой и православной (на что в свое время не покушались ордынские правители), русская цивилизация в силу спокойного воззрения на иноверцев смогла относительно бесконфликтно разместиться в полирелигиозном пространстве Российской Империи. За исключением краткого периода гонений раскольников в русской истории не было ничего похожего на религиозный террор Варфоломеевской ночи и ее повторений, на Реконкисту, на исламское уничтожение «неверных». Анекдотический бытовой антисемитизм («лучше «Сто лет одиночества», чем «Двести лет вместе») ни коим образом не был неприятием иудаизма как религии. Распространение среди нерусских людей православия в крайне редких случаях имело характер насильственный.

Александр Герцен когда-то писал, что в Петербурге «можно прожить два года, не догадавшись, какой религии он держится» (своеобразная характеристика русского города первой половины ХХI в.). Действительно, напротив Казанского собора помещалась лютеранская кирха, а недалеко — армянская церковь и католический костел. Позже, в 1893 г., в городе появилась Большая хоральная синагога, в 1913 г. — Соборная мечеть с двумя минаретами, а в 1915 г. — самый северный в мире буддийский храм (калмыки были в числе строителей Петропавловской крепости еще в XVIII в.). И такое было не только в «столицах». О современности и говорить нечего.

Третьим основанием генезиса и поддержания русской цивилизации стал общий язык, — то, чего не было в Европе, особенно после ухода из речи образованных людей благородной латыни. Краткий период сословного двуязычия (вспомним, что пушкинская Татьяна «по-русски плохо знала», и приведенное в «Евгении Онегине» ее знаменитое письмо — перевод с французского) не сказался на масштабах и роли «великого и могучего». Это не мешало православным миссионерам и энтузиастам просвещения создавать культуру этнонациональных языков, разрабатывать словари, учебники родной речи и т.п. Мне встречалось, например, свидетельство того, что в дворянском обществе Якутска XIX в. дамы переходили с русского языка на якутский с неменьшей легкостью, чем в Петербурге, — с французского на русский.

Русский язык, объединяя и распространяя русскую цивилизацию, сам наполнялся уместно заимствованной речью народов, обитавших в пространстве этой цивилизации. Круг таких языковых ассимиляций был необычайно широк; наиболее разработана эта тема применительно к тюркизмам, о которых в свое время написал чрезвычайно популярные книги Олжас Сулейменов [156]. При этом языковое движение было взаимным. В быт нерусских народов вместе со словами русского языка входили его смыслы и понятия, пословицы с их моралите и т.п. Русский народ получил не меньше. Сейчас на волне местечкового недоброжелательного отношения к мигрантам часто подчеркивается их незнание (искажение) русского языка. Характерны заявления лидера фракции ЛДПР в законодательном органе Петербурга Елены Бабич о недопустимости языковых вольностей. Ее внимание привлекли ценники с названиями продуктов «яцо, дынь, сами вкусны памидор» и надписи на маршрутках: «Василия Островского» («Василеостровская»), «площадь Иса Киевская» (Исаакиевская площадь) и т. п. [157]. Но в самой России по данным Минобороны каждый четвертый призывник из сельской местности признается фактически неграмотным, в Сибири в первом постперестроечном поколении призывников обнаружили 10% неграмотных, а по данным МВД каждый третий юный (школьных лет) правонарушитель в конце ХХ века не учился даже в начальной школе.

Ужасен новояз, звучащий с экранов телевидения и по радио, становятся привычными издевательства над русским языком в «эсэмэсках» и блогах.

Возникают новые проблемы с русским языком и в связи с все более широким и русско-вытесняющим обучением национальным языкам. Традиция школьного обучения на нерусских (национальных, этнических) языках у нас насчитывает почти три века, и в этом отношении Россия была, вероятно, одной из первых. После революции такие школы стали называться «национальными», с 1938 г. в них ввели русский язык в качестве обязательного предмета, а в сороковые годы в этих школах начальное (четырехклассное) обучение шло только на национальных языках, последующие три-четыре года на двуязычной основе и два последних — только на русском. Но все это было в СССР, где Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика была лишь одной из пятнадцати равных ей по статусу союзных республик и единственной федеративной, включающей национальные автономии, округа и районы. Двадцать лет назад ситуация коренным образом изменилась, и в составе России (бывшей РСФСР) появились уже национальные государства — республики, имеющие конституционное право на собственный государственный язык.

В 2010 г. в России бытовало 239 языков и диалектов, из которых в школах изучали около 90, а на 40 из них велось полное обучение (не буду рассматривать его соответствие общегосударственным стандартам). По данным журнала «Вестник образования» (2008, № 2), в республике Татарстан на татарском языке обучение ведется в 53% всех школ, а в Республике Тыва — в 80 процентах. Русский язык, который в СССР назывался языком межнационального общения и изучался в союзных республиках часто не хуже, чем в РСФСР, теперь стал называться языком государственным, но изучение его стало делом второстепенным.

Ситуацию комментирует О.Артемьева — руководитель Центра национальных проблем образования Федерального института развития образования: «В школах, где преподается какой-либо национальный язык, сокращается количество часов на преподавание русского. Из-за подмены понятия в федеральном и региональных законодательствах о языке, именно русский язык часто оказывается ущемленным. Его статус принижается»[158]. Русская цивилизация теряет свою созидательную энергию и на языковом уровне.

Я хотел бы обратить внимание и на такие компоненты русской цивилизации, как не имеющие аналогов фронтирность ее локализации (самая протяженная в мире граница с дюжиной государств), двухконтинентальность и расселенческая неоднородность. Эта цивилизация непостижимым образом соединяет в причудливое целое европейскую и азиатскую часть своего пространства, крупногородскую и сельско-провинциальную Россию. Таких территориальных контрастов (за исключением северо-незаселенной Канады и центрально-пустынной Австралии) не знает ни одна страна западно-цивилизационной ориентации. Эту неоднородность цивилизационного пространства я считаю не «географическим проклятием», а проявлением провиденциального блага. Русский Север и азиатская Россия — золотая часть пространства русской цивилизации, а его расселенческая разреженность, никогда не описываемая с позитивных позиций, не раз оказывалась полезной и спасительной и еще не раз окажется такою. Что касается русской деревни, это — тема особая [159].

Среди многих публикаций, характеризующих восточный вектор русской цивилизации, я хотел бы особо выделить фундаментальный труд академика В.В.Алексеева и его коллег, посвященный геополитической и цивилизационно-культурной динамике развития как таковой и ее проявлению на бескрайних просторах азиатской России [160]. Освоение этих территорий в сравнительно-исторической ретроспективе, формирование региональной идентичности, вклад восточных регионов в развитие российской цивилизации и государственности и многие другие аспекты одной из важнейших сторон прошлого (да и будущего) русской цивилизации и России в целом изложены с энциклопедической точностью и публицистической яркостью. Обращу внимание лишь на один подраздел этой книги: «Сравнение процессов освоения Азиатской России и США», где, в частности, представлена сравнительная хронология того освоения (символично, например, что первые города были основаны в одном и том же 1586 г.), рассмотрены цели и причины колонизации, способы и масштабы эксплуатации природных богатств и развития промышленности, специфика собственности на землю и организационные принципы колонизации, вопросы управления территорией и государственная переселенческая политика, характеристика миграционных и демографических процессов, социальные характеристики поселенцев и принудительный труд (африканские наемники в Америке и ссыльные в азиатской России [161]), уровень жизни на осваиваемых территориях в сравнении со старонаселенными районами страны, этническое взаимодействие, роль религии в колонизационном процессе, характеристика поселений, развитие транспорта, образование и просвещение, особенности регионального менталитета, идеология экспансии в России и США. В результате читателю представлена широкая картина двух типов цивилизационных воздействий на один и тот же процесс — путь наций к Тихому океану, — и это только 80 страниц из почти шестисот. Приведу небольшие выдержки (все шрифтовые выделения — В.Л.).

«Примечательной особенностью колонизации Северной Америки было то, что европейцы не смешивались ни с индейцами, ни с неграми, привозимыми из Африки. Более того, они создавали всяческие препятствия для этого процесса… И позднее, в период формирования национального государства, американская политика и практика по отношению к индейцам была сосредоточена на способах разделения белого и индейского населения… Продвигаясь в восточном направлении, русские служилые, исследователи, крестьяне также заимствовали одежду, утварь, приемы приготовления пищи, элементы жилища у аборигенов. Можно утверждать, что Сибирь стала местом сплава русской и азиатской культур. В отличие от США, изгнавших индейцев с захваченной у них земли, Россия ассимилировала своих новых подданных. Русские казаки, стрельцы, крестьяне, промышленники брали себе в жены молодых татарок, вогулок, юкагирок, якуток, алеуток, и союзы эти часто бывали дружны и прочны. В результате появились первые сибиряки, от которых пошел особый тип коренного сибирского населения, сохранившийся до наших дней: в славянский облик влились суженные темные глаза и немного приплюснутый нос, а широкая русская натура легко уживается с азиатской созерцательностью и невозмутимостью… Русское движение в Сибирь, в отличие от западноевропейского в Северную Америку, не было движимо идеей построения в новой стране более совершенной системы общественных и экономических отношений, гражданских прав и политических свобод. За исключением незначительных, преимущественно религиозного толка, общин, преследовавшихся официальным вероучением, подавляющая масса вольных и невольных переселенцев в Сибирь не имела таких планов. Зато православная церковь несла свою просветительскую миссию и проповедовала человеколюбие по отношению к „инородцам“, что способствовало сближению коренного и пришлого населения»[162].

В обоснованиях реальности русской цивилизации обычно называется наличие особого типа русской культуры — феноменального явления мирового значения. При этом, разумеется, имеют в виду не только русскую пианистическую школу, русский авангард, русскую печь в русской же избе или русскую литературную традицию. О русской культуре в современном смысле этого понятия сказано так много и убедительно (хотя и здесь есть мнения о ее вторичности), что в дополнительных аргументах цивилизационного своеобразия этой культуры, вероятно, нет необходимости. Жаль, что гораздо слабее аргументировано нерудиментарное присутствие такой культуры в современной русской цивилизации. Оставляя дальнейшую характеристику русской цивилизации для изложения в следующих разделах глав, я хотел бы обратить внимание на имеющие многовековую традицию и резко обострившиеся в последние годы попытки апофатической идентификации русской цивилизации и России в целом. Подобно тому, как невыразимую сущность Бога определяют путем отрицания обычных качеств («Бог не…»), так и Россию описывают в формате «Россия не…» (Европа, Америка, Азия и т.п.). «Почему Россия не Америка?», на какую цивилизацию не похожа русская?

Как было бы просто решить множество интеллектуальных, да и практических задач, если бы нашу цивилизацию можно было бы идентифицировать как слепок с чего-то очевидного, и как в этом отношении легко людям Западной цивилизации! Еще Э.Гуссерль заметил, что «как ни были враждебно настроены по отношению друг к другу европейские нации, у них все равно есть внутреннее родство духа, пропитывающее их всех и преодолевающее национальные различия. Такое своеобразное братство вселяет в нас сознание, что в кругу европейских народов мы находимся «у себя дома»[163].

Замечательно задуманный и осуществленный «опыт институционального анализа истории экономического развития» России и Европы («эффект колеи»), представленный в монографии известных российских ученых [164], начинается с вопросов: «является ли Россия „особой“ Европой? или она вообще не Европа? если это так, то почему Россия не Европа? может ли она стать Европой? должна ли она к этому стремиться?». Авторы посчитали «ключом к пониманию проблем взаимоотношений России и Европы «институциональную экономическую историю — историю, понимаемую как науку о процессах возникновения и развития „правил игры“, определяющих отношения между людьми и механизм, побуждающий (стимулирующий или обязывающий) к их исполнению».

Труд Р.М.Нуреева и Ю.В.Латова (как и все ими написанное вместе и порознь) невероятно интересен широтой охвата российско-европейского хронотопа, попыткой соединения экономической и политической истории и уверенностью в априори благодетельном для России максимально возможном сближении путей развития Европы и России, под которым, естественно, понимается европеизация нашей страны. Авторы пишут, например: «Эпоха Киевской Руси — время, когда наша страна, вероятно, еще была Европой (точнее говоря — раннефеодальной Европой), хотя, конечно, она была „другой Европой“… После татаро-монгольского нашествия… Северо-Восточная Русь… превратилась из окраины Европы в окраину Азии, в периферийный вариант азиатского способа производства. Объединение русских земель в XIV—XVII вв. стало национальным возрождением, но и национальной трагедией (насколько вообще можно говорить о „национальном“ применительно к той эпохе). Мы, современные россияне, изучаем родную историю с „московской“ точки зрения. Нам трудно даже задуматься о том, что завоевание Москвы Литвой в XIV в. открыло бы перед российской цивилизацией гораздо лучшие перспективы развития, чем те, которые реализовались в реальной истории. Россия Гедиминовичей была бы, скорее всего, гораздо более европейской страной, чем Россия Рюриковичей. К сожалению, московские князья оказались более „пассионарными“, чем литовские. В результате к XVII в. Западная Россия как „другая Европа“ постепенно исчезла, а Восточная Россия стала единственной Россией и не-Европой». И так далее вплоть до наших дней. Маяковский мог бы по этому поводу написать: «Мальчик горестный пошел и решила кроха: быть Европой — хорошо, не-Европой — плохо». Контрдоводы, например, по поводу крайне смутных перспектив гипотетического мега-литовского государства, редко принимаются, и как бы не замечается, что сама Европа давно вошла в глубокий и длительный цивилизационный кризис, по мере протекания которого она все более становится не-Европой.

Забудем о том, что основная часть русских, без сомнения, хотела бы пользоваться теми же материальными и социальными благами, работать и зарабатывать «как на Западе», но мало кто акцентирует внимание на том, что для этого нужно упреждающе освободиться от своей «русскости» и от своей цивилизационной ментальности, нужно научиться работать и следовать стандартам поведения по-западному. Следует помнить, что «элитная» часть интеллигенции и наиболее богатая часть предпринимателей хотели бы не «окна в Европу», а в Европу как таковую, но никакого ответа со стороны Европы на заклинания «мы — часть Европы, органическая часть европейского мира» они не слышали и не услышат. Судьба стать «лучшим немцем» пока что уготована только Горбачеву.

Я не могу не усматривать в стремлении стать Европой (на худой конец — Португалией) или США (не худший вариант — Канадой) подобие некоего комплекса цивилизационной неполноценности.

Хотел бы напомнить, что и американская политическая система, и европейская культура возрастали не в подражании кому бы то ни было, а из собственной земли, политой потом и кровью своих (и не своих) граждан не менее обильно, чем земля России. Русский мир разошелся с Западом давно и принципиально, и это произошло, по моему мнению, с самого начала выстраивания «сакральных цивилизационных вертикалей», о которых в свое время говорил В.Л.Цымбурский. Антропологический максимализм православия (выражение А.Окары из ранее цитированной работы [164а]), вытекающий из его сотериологии и реализованный в нормах существования русских людей полярен западно-католической (позднее — протестанской) антропологии, в которой соткался, опять же по выражению А.Окары, человек минимальный — юридический, экономический, физиологический. Апофатический подход к определению сути русской цивилизации представляется вполне оправданным при ее сопоставлении с одной из самых древних и удивительных цивилизаций — еврейской, демонстрирующей, по моему убеждению, возможности и механизмы сохранения, накопления и преумножения своей витальности в условиях, которые оказались бы губительными для других цивилизаций, сошедших (или на наших глазах сходящих) из мира жизни на страницы книг по истории.

Не могу не отметить, что, за исключением Н.Я.Данилевского, никто из пытавшихся составить перечни цивилизаций не назвали в их числе еврейскую. Тем не менее, за последнее столетие понятие «еврейская цивилизация» постепенно утверждается в языке историков, этнологов и политологов и становится законным предметом исследований и дискуссий, а во Франции в престижном Larousse в 1990-х гг. выходит энциклопедический словарь «Еврейская цивилизация», изданный в 2000 г. и на русском языке [165].

Собственно понятие «еврейская цивилизация» возникло всего лишь в 1930-е гг., когда американский теолог Мордехай Каплан попытался в своей книге «Иудаизм как цивилизация» ответить на вопрос: почему этот парадоксальный исторический феномен и неоспоримая реальность сохраняется при смене языка и социализации евреев, при разных формах их религиозной жизни и культуры [166]. Еврейская цивилизация отличается от всех других присущей только ей мультилокализацией («рассеянием»), отсутствием географического ядра, отделяющего диаспору (Израиль в этом отношении не столько географическое, сколько духовное понятие) и фактическим бессмертием, — непрекращающейся пассионарностью. Хронотоп этой цивилизации неповторим, ее уроки никем не выучены, но в этих уроках заключается, по моему мнению, универсальный ключ к постижению истинных причин гибели одних цивилизаций и, напротив, несгибаемости других. Еврейская цивилизация стала одним из самых успешных вариантов мирового «цивилизационного проекта», и я хотел бы особо подчеркнуть, что скрепами этой великой цивилизации были не строго очерченные государственные границы и не военная мощь, а присущие и нерастраченные цивилизационные ценности — Закон, традиция, язык и обычай, воплотившиеся в отнюдь не интернациональной еврейской культуре.

Опровергая расхожие представления о правилах надежного ассимиляционного сосуществования, еврейская цивилизация показала и продолжает демонстрировать пример долголетия, базирующегося на непререкаемых ценностях особости и избранничества [167]. Находясь внутри государств с различными политическими, этническими и религиозными устоями, евреи могли быть мощной созидательной силой, но они никогда не отождествляли себя с приютившим или поработившим их народом (модель этих отношений прекрасно описана в истории Зоровавеля и в обстоятельствах Исхода из Египта). Немалую цивилизационнообразующую и объединяющую роль сыграло и постоянное подчеркивание положения народа-жертвы. В мире людей не найти другого примера сущностной (не внешней) индивидуальной обособленности; в мире неживой природы так ведут себя только благородные инертные газы — рассеянные везде и не образующие никаких химических соединений.

Иудаизм никогда не был ориентирован на прозелитизм и, в отличие от христианства и ислама, не призывал к «обращению неверных»: ему всегда было достаточно своего народа. Идентификация евреев (получившая новое звучание в праве современного Израиля) как особого типа людей сыграла уникальную роль в судьбе рассматриваемой цивилизации, — более трепетного отношения к «своим» и к преемственности крови я не знаю. Ни одна из ушедших или уходящих в небытие цивилизаций ничего подобного не культивировала. Не так ли должны были бы поступать и другие? Или время уже упущено?

Владимир Лексин


ПРИМЕЧАНИЯ

[152] Замятин Д. Н. Метагеография. Пространство образом и образы пространства. М.: Аграф, 2004.

[153] Замятин Д. Н. Геократия. Евразия как образ, символ и проект российской цивилизации / Государственная идеология и ценности в государственной политике и управлении. М.: Научный эксперт, 2011; см. также: Замятин Д. Н. Геономика: пространство как образ и трансакция // Мировая экономика и международные отношения. № 5. 2006; Замятин Д. Н. Бытие в пространстве. Наследие Петра Чаадаева // Свободная мысль. № 8. 2007; Замятин Д. Н. Пространство как образ и трансакция к становлению геономики // Полис. № 1. 2007; Замятин Д. Н. Россия и нигде: географические образы и становление российской цивилизационной идентичности // Россия как цивилизация: Устойчивое и изменчивое. М.: Наука, 2007; Империя пространства. Геополитика и геокультура России. Хрестоматия (Сост. Д. Н. Замятин, А. Н. Замятин). М.: РОССПЭН, 2003.

[154] Лексин В. Н. Апология пространства // Государственная идеология и ценности в государственной политике и управлении. М.: Научный эксперт, 2011.

[155] Каччари Массимо Геофилософия Европы. СПб.: Пневма, 2004. Одно из приложений этой книги «Илиада, или Поэма о силе» — фрагмент другого труда М. Каччари «Архипелаг» — снова заставляет вспомнить «Метагеографию» Д. Н. Замятина.

[156] Культурологические и языковедческие работы этого прекрасного поэта были неодобрительно встречены в ученых кругах, но затем, по моим наблюдениям, правда восторжествовала. Сейчас перечень книг и статей о языковых заимствованиях насчитывает сотни наименований.

[157] Борисов Д. Иса Киевская и сами вкусны памидор // Независимая газета. 16 февраля 2011 г.

[158] Ивойлова И. На чужом языке // Российская газета. 5 июня 2011 г. Согласно cправке «РГ» к этой статье, хорошо знают родной язык (более 95% населения) тывинцы, даргинцы, ингуши, чеченцы, осетины и татары. Не хотят изучать родной язык 13% евреев, 48% хантов, 37% эвенов, 33% коряки и нанайцы, 23% эвенков.

[159] Лексин В. Н. Настоящее и будущее системы расселения — главная проблема России // Федерализм. № 1. 2011.

[160] Алексеев В.В., Алексеева Е.В., Зубков К.И., Побережников И. В. Азиатская Россия в геополитической и цивилизационной динамике (ХVI-ХХ вв.). М.: Наука, 2004.

[161] В Америке сервенты («бездельники», «бунтовщики» и просто бедняки, не имевшие средств для переезда через океан, заключившие кабальные соглашения с купцами и судовладельцами и перепроданные ими по прибытии в Америку) или «законтрактованные слуги» составляли три четверти колониального населения, а в конце XVIII в. треть населения составляли африканские рабы. В азиатской России ссыльнокаторжные никогда не составляли более 10% населения при этом в 1900 г. треть ссыльных находилась в безвестной отлучке (!?), треть на заработках и только треть в местах выдворения, занимаясь сельскохозяйственным трудом.

[162] Алексеев В.В., Алексеева Е.В., Зубков К.И., Побережников И. В. Азиатская Россия в геополитической и цивилизационной динамике (ХVI-ХХ вв.). М.: Наука, 2004.

[163] Культурология. ХХ век. Антология. М.: Юрист, 2003.

[164] Нуреев Р.М., Латов Ю. В. Россия и Европа: эффект колеи (опыт институционального анализа истории экономического развития). Калининград: МОНФ, 2010.

[164a]  Окара А.Н Национальные интересы в эпоху столкновения цивилизаций // Полис. №1. 2000; Окара А.Н. В окрестностях Нового Константинополя, или восточно-христианская цивилизация перед лицом новейшего мирового хаос-порядка // Цивилизационные активы и цивилизационные рамки национальной российской политики. М.; 2009.

[165] Аттис Ж.К., Бенбасса Э. Энциклопедический словарь «Еврейская цивилизация». Персоналии — деяния — понятия. М.: Лори, 2000.

[166] Дворкин И. Мордехай Каплан и еврейская цивилизация // Еврейской образование. № 1. 2001.

[167] В известной мне раввинистический литературе тезис об избранничестве евреев никогда не подвергается сомнению и лишь обосновывается доводами религиозного и исторического характера.


Подпишитесь на нас Вконтакте, Одноклассники

664

Похожие новости
14 сентября 2018, 11:56
19 сентября 2018, 08:00
14 сентября 2018, 13:56
17 сентября 2018, 12:00
13 сентября 2018, 07:56
17 сентября 2018, 11:56

Новости партнеров
 

Новости партнеров

Комментарии